Сейчас государство выплачивает за это 4,5 тыс. руб., в будущем размер выплат планируют увеличить (см. «ВГ-«Томикс» от 12 мая т.г.). Но, чтобы принять в свой дом пенсионера, подчеркивают в департаменте, придется пройти месячный курс обучения в так называемой «школе ухода» и привыкнуть к постоянным визитам психолога.
С последним всё понятно – если государство выступает в роли заказчика социальной услуги и ее оплачивает, то оно потом с тебя живого не слезет, идет ли речь о принятых в семью детях или, как сейчас, о стариках.
Но разговор пойдет о другом – о том, как само государство, являясь уже поставщиком социальной услуги, отвечает тем самым критериям и стандартам, которые оно устанавливает, выступая как заказчик. И как у него самого со «школами ухода», психологами, тестированием на профпригодность и тому подобными вещами.
Вот одна очень личная история, рассказанная журналисту «ВГ-«Томикс». Эмоции в ней намеренно упущены, чтобы они не закрыли проблему.
ШАБАШКА ДЛЯ СОЦРАБОТНИКА
– Последние два года перед смертью нашу маму посещала сотрудник Владимирского комплексного Центра социального обслуживания населения по фамилии Нурикова (фамилия изменена. – Ред.). Инициатива заключить договор на обслуживание с центром исходила от моей сестры. Это было оправданное и мотивированное решение, так как сестра проживает не во Владимире. Я бывала тут наездами, и у меня, в отличие от сестры, были плохие отношения с матерью. Над примирением ни одна сторона не работала, пропасть между нами с годами стала непреодолимой. Но я знаю, что поначалу наша мама была резко против того, чтобы к ней приходил соцработник, поскольку находилась в неплохой физической форме. Однако потом, кажется, привыкла. Видимо, это были те самые социальные связи, которых пожилые люди лишаются по разным причинам, но в которых они нуждаются.
Кризис в здоровье наступил резко. Сестра договорилась с Нуриковой, что она будет приходить не два раза в неделю, а два раза в день. Встал вопрос, сколько платить. «У нас берут 6-7 тыс. руб.», – якобы сказала Нурикова. «У нас берут» – это значит, что деньги идут в личный карман соцработника, без заключения официального договора, а стало быть, и без всякого контроля, как исполняются обязанности по уходу. А дальше пошло – именно так я оцениваю рассказ сестры – прямое вымогательство. Нурикова живописала, что кризис усугубляется, приводила детали. Сестра, которая не могла немедленно приехать, предложила платить 10 тыс. руб. После того как была названа эта сумма, всё чудесным образом нормализовалось. «Прихожу, а она уже ждет меня, улыбается», – докладывала Нурикова сестре. Сестра даже отложила свой приезд, поскольку была обнадежена хорошими новостями от Нуриковой.
Сама мать, по словам сестры, в телефонных разговорах на Нурикову не жаловалась. И это большой вопрос из области психологии, почему многие старики с большим подозрением относятся к родным, жалуются на них, но готовы терпеть далеко не нежное к себе отношение со стороны санитарок и медсестер в больницах, обслуживающего персонала в интернатах и домах престарелых. Нурикова, например, своих подопечных «нежно» называет бабками: «бабка спит», «бабка сказала». Почему они доверяют им, да и просто людям с улицы, больше, чем родным? Одна знакомая рассказывала мне, как две мошенницы, войдя к ее матери в квартиру под незначительным предлогом, обаяли ту настолько, что она отдала им 300 тыс. руб. «Триста тысяч! А я даже не знала про них!»
Когда мама умерла, я была во Владимире. С печальным известием позвонила сестра. Она была в шоке, потому что Нурикова исправно докладывала ей, что «всё стабильно, ждем вашего приезда». До приезда оставалось два дня. В квартиру я вошла буквально по следам сотрудника ритуальной службы. То есть сначала прибыла «скорая», констатировавшая уход, следом – он, за ним – я. Мама лежала на полу. Пока я в ужасе смотрела на нее – в ночной сорочке, со сбитыми коленками, покрытыми зеленкой, – посыльный из ритуальных услуг попросил Нурикову найти простыню, чтобы накрыть беззащитное тело. Нурикова, рослая, как гренадер, в синем переднике, тряслась – видимо, ожидая вопросов. А мне больше всего хотелось, чтобы она и соседка, которая была тут же, ушли и я осталась наедине с матерью. Наконец они убрались. Нурикова, правда, с «заботой» предупредила: «Когда труповозка приедет, лучше не смотреть, как бабку будут выносить».
В комнате стоял скверный запах. Я погладила маму по голове. В волосах были колтуны. Нашла расческу, причесала ее. Скоро ее забрали. Я все-таки смотрела, как выносили. Сотрудники ритуальной конторы были куда более деликатны в поведении и на словах, чем профессиональный соцработник. На следующий день после похорон Нурикова попросила сестру написать в каких-то бумажках, что та не имеет к ней претензий. Сестра, вроде бы, написала.
ЧТО СКРЫВАЕТСЯ ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ
Сестра не имеет претензий. А я имею. Может, потому, что потеря родителя, с которым у тебя были плохие отношения, переживается намного тяжелее, чем когда отношения хорошие. Смерть отца, с которым я была рядом в дни его ухода, не переживала так болезненно. И однажды я все-таки собралась с духом и пошла к работодателям Нуриковой – в Центр социального обслуживания населения. Счет к ним был ничтожен по сравнению со счетом, который я предъявила себе. Но оставались вопросы, на которые надо было получить ответы. Хотя понимала, что мне там скажут в первую очередь: «Сами мать бросили, а теперь с претензиями пришли?»
Владимирский комплексный центр находится в самом конце Перекопского городка, идти от остановки довольно далеко. Почему у нас разного рода дома-интернаты для стариков, больных детей, а также ответственные за них учреждения задвигают в глушь? Чтобы скрыть, что там происходит? Таблички на Центре не было, я признала его по пандусу для инвалидных колясок. И опять же: почему нет вывески? Боязнь ненужных, обременительных визитеров?
Дверь с домофоном, надо звонить, на тебя смотрят какое-то время по видеозаписи. Потом открывают. Я вошла. Длинный коридор с несколькими дверями, туда заходят и оттуда выходят женщины с озабоченными лицами. Двери с кодовыми замками, за исключением приемной, за которой находится кабинет директора центра Елены Ченцовой. Пока ее не было, я присела в коридоре. Рядом щелкнул кодовый замок, вышла светловолосая женщина, стала давать наставления по телефону: «Галя, взяла документы? Зайди и запиши это в дневник, а то вдруг ей плохо станет в выходные». Галя, видимо, заходить, куда следует, никак не хотела (очевидно, к очередной бабке), женщина с телефоном настаивала: «Ну а вдруг ей плохо станет?» Из приемной вышла, по всей видимости, заместитель Ченцовой, тихим голосом сделала замечание звонившей, та стала оправдываться: «Разве я громко разговариваю?» И снова щелкнул кодовый замок – она ушла со своим суперсекретным разговором назад в комнату. Могильная тишина, только из приемной – приглушенные голоса.
Пришла директор центра Елена Владимировна Ченцова. Уверенная в себе, в очках с затемненными стеклами. В ее большом кабинете три стола, разговор проходил в присутствии той самой дамы, что выходила в коридор пресекать ненужную для чужих ушей беседу. Я сбивчиво донесла цель своего визита: рассказала про незаконную шабашку Нуриковой, про то, в каком виде увидела маму, комнату, где она лежала. В конце концов сформулировала главное, с чем пришла: Нурикова оказывала услуги, не соответствующие ее квалификации, договору и состоянию своей подопечной.
САМИ ВИНОВАТЫ!
Разумеется, я получила в ответ то, что и ожидала: сами мать бросили, а теперь с претензиями пришли. Не дословно, не так грубо и прямолинейно, но по духу – именно это. Такой удобный, на все случаи жизни, кляп, чтобы заткнуть все ужасы нашей социальной сферы.
Сами ребенка бросили, а теперь жалуетесь, что в нашем детдоме просроченными продуктами кормят.
Сами от вашего инвалида отказались, а теперь вам нянечки злые, детей якобы колотят.
Пить меньше надо было, тогда бы у вас ребенка не отняли. Берите свою мать и сами ухаживайте за ней, если считаете, что в нашем доме престарелых порядки, как в тюрьме.
Не важно, что стало причиной, почему: вы не общались с матерью; за отцом ухаживали чужие люди; ваш ребенок оказался в коррекционном интернате или детском доме. Вариантов семейных драм и трагедий, в которые включаются социальные службы, много. Но публичное мнение в таких случаях всегда однозначно и сурово: сами ребенка/мать бросили, а теперь у них претензии. И социальные службы этим умело пользуются. Поэтому всё то, что происходит за стенами социальных учреждений, остается, как правило, похороненным. Кто пойдет жаловаться на плохое содержание своего ребенка или родителя, если известно, что услышит в ответ в первую очередь. Да еще, не дай бог, это выйдет в публичное пространство – узнают соседи, знакомые, сослуживцы. Каждому же не объяснишь.
ПРИКРЫТИЕ – ПОДЛОЖНЫЕ ДНЕВНИКИ
Мне тоже было непросто, но я все-таки добилась от директора Ченцовой обещания проверить работу Нуриковой. Больше всего ее обеспокоило то, что соцработник отрабатывала свой «левый» приработок за счет рабочего времени. Я же куда больше хотела получить ответ на вопрос, почему Нурикова не настояла на срочном вызове родных, когда состояние матери потребовало специализированного медицинского вмешательства. И не поставила об этом в известность свое непосредственное начальство. Не сказала простые слова: «Я не имею права и не хочу отвечать за чужую жизнь». Потому что не хотела лишиться приработка?
Следующий разговор состоялся через неделю – такой срок директор центра взяла на то, чтобы проверить работу Нуриковой. Но сложилось впечатление, что всё это время и сама Нурикова, и ее руководители старательно зачищали всякие следы, которые указывали бы на нарушения. Например, попросили сестру написать благодарность за «хороший» уход. Подготовили для меня уже упоминавшиеся дневники – это форма отчета, которая фиксирует график посещения соцработника своих подопечных, расходы на продукты и лекарства, вызов врача и т.п.
Мне были предъявлены дневники за два месяца. Якобы только они чудом сохранились. Но я думаю, что это подложные дневники. По правилам, они должны храниться у получателей социальных услуг – так на официальном языке называются пенсионеры, с которыми у центра заключены договоры. И там, по идее, должны и оставаться. Если вдруг их захотят изучить родственники. Или правоохранительные органы – в случае подозрения на криминальную смерть. Но дневники из квартиры забрали.
Елена Владимировна Ченцова, листая их, пересказывала действия соцработника, называла числа, по которым она посещала маму, перечисляла потраченные суммы и даты вызова врача. Когда я попросила посмотреть один из дневников поближе, ее рука инстинктивно дрогнула: «А что вы там поймете?» Потом с неохотой протянула дневник: «Ну, посмотрите».
– Могу я поговорить с Нуриковой, чтобы она объяснила свои записи?
– Нет, – решительно сказала Ченцова. – Она живой человек и очень переживает то, что сейчас происходит.
Это прозвучало, как злая ирония. Или как намек, что переживать о мертвых уже ни к чему. В этом ключе директор центра высказалась не один раз: «Вашу маму уже не вернешь. Вам надо отпустить ситуацию».
Резюмирующая часть нашего разговора: нарушений в работе Нуриковой не выявлено. Так что она по-прежнему работает в центре. Не исключено, что именно «по-прежнему». Как сказал Жванецкий: «Кто что охраняет, тот то и имеет».
Записал Сергей Васильев,
г.Владимир
Menu
